Джумбо - слон. Но только не простой.
Он в морской фарфоровой тельняшке,
С красною попоной, при фуражке
И с ужасно мудрою душой.
Джумбо - настоящий амулет:
Если Джумбо посмотреть на свет,
То проступит надпись на боку:
"Я морское счастье берегу!"
В долгом рейсе Джумбо развлечет,
Хвост покрутишь - и, сощуря взгляд,
Джумбо важно в танце поплывет
Пять шагов вперед и пять назад.
А душа подернется тоской -
Руку на попону положи,
Слон смешно закрутит головой -
Дескать, брось, хозяин, не тужи!
А хозяин у него отныне
Ленинградец - русский капитан.
Тот, что спас из воющей пучины
Тринидадский сейнер "Алькоран".
И хозяин, сгорбленный, как вяз,
Утром в бухте, огненной от зноя,
Долго руку капитану тряс
И кивал седою головою:
- Я сдаю... Отплавался... Ну что ж!
Не обидь. Прими от старика,
Ты ведь русский, денег не возьмешь.
Вот мой друг... Ты с ним не пропадешь.
Джумбо - верный спутник моряка!
Вправду, что ли, дед наворожил?
Но когда попали у Курил
Прямо на пути тайфуна "Бетси",
Некуда, казалось, было деться,
Но корабль вдруг чудом проскочил!
И с тех пор ненастье иль туман -
Капитан, слоненка взяв в ладони,
Важно спросит: - Ну, беду прогоним? -
Тот кивнет: - Прогоним, капитан!
Но сегодня к черту ураганы!
Нынче не в буране, не во мгле,
Джумбо с капитаном на земле
В ленинградском доме капитана.
И когда под мелодичный звон
Джумбо танцы выполнил сполна,
Восхищенно ахнула жена:
Это ж - просто сказка, а не слон!
Знаешь, пусть он дома остается.
В море качка - смотришь, разобьется,
Если он и вправду амулет,
Для него ведь расстояний нет!
Моряки почти не видят жен.
Тверд моряк, а ведь не камень тоже...
Кто его осудит, если он
Милой отказать ни в чем не может?!
И теперь на полке у окна
Слон все так же счастье бережет,
А хозяйка больше не одна,
Джумбо тоже терпеливо ждет...
Годы, годы... Встречи и разлуки...
Но однажды грянула беда.
Люди - странны. Люди иногда
Делают нелепые поступки!
То ли муха злая укусила,
То ль от скуки, то ли от тоски,
Только раз хозяйка пригласила
Гостя на коньяк и пироги...
В звоне рюмок по квартире плыл
Запах незнакомых сигарет,
Гость с хозяйкой весело шутил,
А глаза играли в "да" и "нет"...
Вот, отставив загремевший стул,
Гость к ней мягко двинулся навстречу,
Вот ей руки положил на плечи,
Вот к себе безмолвно потянул...
Где-то в море, не смыкая глаз,
Пишет письма капитан в тоске,
Пишет и не знает, что сейчас
Все, чем жил он всякий день и час,
Может быть, висит на волоске...
И уже не в капитанской власти
Нынче абсолютно ничего.
Видно, вся надежда на него,
На слона, что сберегает счастье!
Никогда перед бедой грозящей
Верный друг нигде не отступал!
Слон не дрогнет! Даже если мал,
Даже если он не настоящий...
Гость уже с хозяйкой не смеются.
Он тепло к плечу ее приник.
Губы... Вот сейчас они сольются!
Вот сейчас, сейчас... И в этот миг
Ветер, что ли, в форточку подул,
В механизме ль прятался секрет?
Только Джумбо словно бы вздохнул,
Только Джумбо медленно шагнул
И, как бомба, грохнул о паркет!
Женщина, отпрянув от мужчины,
Ахнула и молча, не дыша,
Вслушивалась, как гудят пружины,
Точно Джумбо гневная душа.
Медленно осколок подняла
С надписью свинцовой на боку:
"Я морское счастье берегу!"
Лбом к окну. И точно замерла.
Где-то плыли, плыли, как во сне,
Пальмы, рифы, мачты, будто нити...
Руки - холод, голова - в огне...
Но спокойно гостю, в тишине,
Медленно и глухо: - Уходите!
В Желтом море, не смыкая глаз,
В ночь плывет хозяин амулета.
Только, видно кончился рассказ,
Если больше амулета нету.
Нет. Как нет ни шагу без разлук.
Есть лишь горсть фарфора и свинца.
Правда ль, сказка... Но замкнулся круг.
Хорошо, когда бывает друг,
Верный до осколка, до конца!
Нам по семнадцать. Апрельским днем,
Для форса дымя «Пальмирой»,
Мы на бульваре сндим впятером,
Болтаем о боксе, но втайне ждем
Наташку нэ третьей квартиры.
Мы знаем, осталось недолго ждать
Ее голосок веселый.
Она воаращается ровно в пять
Иэ музыкальной школы.
— Внимание! Тихо! Идет Наташка!
Трубы, играйте встречу! —
Мы дружно гудим и, подняв фуражки.
Рявкаем:— Добрый вечер!
Наташка морщится:— Проста смешно,
Не глотки, а фальшь несносная.
А я через час собираюсь в кино.
Если хотите, пойдем заодно,
Рыцарство безголосое.
— Нет,— мы ответили,— так не пойдет.
Пусть кто-то один проводит.
Конечно, рыцаря дружный народ.
Но кучей в кино не ходят.
Подумай и выбери одного!—
Мы спорили, мы смеялись.
В то время как сами невесть отчего
Отчаянно волновались.
Наморщив носик и щуря глаз,
Наташка сказала:— Бросьте!
Не знаю, кого и выбрать из вас?
А впрочем, пусть жребий решит сейчас,
Чтоб вам не рычать от злости.
Блокнотик вынула голубой.
— Уймитесь, волнения страсти!
Сейчас занесу я своей рукой
Каждого в «листик счастья».
Сложила листки — и в карман пальто:
— Вот так. Никто не слукавит.
Давайте же, рыцари. Смело! Кто
Решенье судьбы объявит?
Очкарик Мишка вздохнул тайком:
— Эх, пусть неудачник плачет! —
Вынул записку и с мрачным лицом
Двинул в ребра мне кулаком:
— Ладно! Твоя удача!
Звезды на небе ужо давно
Синим горят пожаром.
А мы все идем, идем из кино
Гоголевским бульваром...
Наташка стройна и красива так,
Что вдоль но спине мурашки.
И вот совершил я отчаянный шаг —
Под руку взял Наташку!
Потом помолчал и вздохнул тяжело:
— Вечер хорош, как песня!
Сегодня, право, мне повезло,
А завтра вот — неизвестно...
Ребята потребуют все равно «Рыцарской лотереи»,
И завтра, быть может, с тобой в кино
Пойдет... Ты смеешься?
А мне не смешно..
Кто-то из них, злодеев!
— А ты погоди, не беги в кусты.
Вдруг снова счастливый случай?!
Вот я так уверена в том, что ты
Ужасно какой везучий! —
Когда до подъезда дошли почти,
Шепнула:— Ты все не веришь?
Вот тут остальные записки. Прочти.
Но только ни звука потом, учти! —
И тенью скользнула к двери.
Стоя с метелкой в тени ларька,
Суровая тетя Паша
Все с подозреньем из-под платка
Смотрела на странного чудака,
Что возле подъезда пляшет.
Нет, мой полуночно-счастливый смех
Старуха не одобряла.
А я был все радостней, как на грех,
Еще бы: на всех записках, на всех,
Имя мое стояло!
Когда я слышу о дружбе твердой,
О сердце мужественном и скромном,
Я представляю не профиль гордый,
Не парус бедствия в вихре шторма,-
Я просто вижу одно окошко
В узорах пыли или мороза
И рыжеватого щуплого Лешку -
Парнишку-наладчика с "Красной Розы"...
Дом два по Зубовскому проезду
Стоял без лепок и пышных фасадов,
И ради того, что студент Асадов
В нем жил, управдом не белил подъездов.
Ну что же - студент небольшая сошка,
Тут бог жилищный не ошибался.
Но вот для тщедушного рыжего Лешки
Я бы, наверное, постарался!
Под самой крышей, над всеми нами
Жил летчик с нелегкой судьбой своей,
С парализованными ногами,
Влюбленный в небо и голубей.
Они ему были дороже хлеба,
Всего вероятнее, потому,
Что были связными меж ним и небом
И синь высоты приносили ему.
А в доме напротив, окошко в окошко,
Меж теткой и кучей рыбацких снастей
Жил его друг - конопатый Лешка,
Красневший при девушках до ушей.
А те, на "Розе", народ языкатый.
Окружат в столовке его порой:
- Алешка, ты что же еще неженатый? -
Тот вспыхнет сразу алей заката
И брякнет: - Боюсь еще... молодой...
Шутки как шутки, и парень как парень,
Пройди - и не вспомнится никогда.
И все-таки как я ему благодарен
За что-то светлое навсегда!
Каждое утро перед работой
Он к другу бежал на его этаж,
Входил и шутя козырял пилоту:
- Лифт подан. Пожалте дышать на пляж!..
А лифта-то в доме как раз и не было.
Вот в этом и пряталась вся беда.
Лишь "бодрая юность" по лестницам бегала,
Легко, "как по нотам", туда-сюда...
А летчику просто была б хана:
Попробуй в скверик попасть к воротам!
Но лифт объявился. Не бойтесь. Вот он!
Плечи Алешкины и спина!
И бросьте дурацкие благодарности
И вздохи с неловкостью пополам!
Дружба не терпит сентиментальности,
А вы вот, спеша на работу, по крайности,
Лучше б не топали по цветам!
Итак, "лифт" подан! И вот, шагая
Медленно в утренней тишине,
Держась за перила, ступеньки считает:
Одна - вторая, одна - вторая,
Лешка с товарищем на спине...
Сто двадцать ступеней. Пять этажей.
Это любому из нас понятно.
Подобным маршрутом не раз, вероятно,
Вы шли и с гостями и без гостей.
Когда же с кладью любого сорта
Не больше пуда и то лишь раз
Случится подняться нам в дом подчас -
Мы чуть ли не мир посылаем к черту.
А тут - человек, а тут - ежедневно,
И в зной, и в холод: "Пошли, держись!"
Сто двадцать трудных, как бой, ступеней!
Сто двадцать - вверх и сто двадцать - вниз!
Вынесет друга, усадит в сквере,
Шутливо укутает потеплей,
Из клетки вытащит голубей:
- Ну все! Если что, присылай "курьера"!
"Курьер" - это кто-нибудь из ребят.
Чуть что, на фабрике объявляется:
- Алеша, Мохнач прилетел назад!
- Алеша, скорей! Гроза начинается!
А тот все знает и сам. Чутьем.
- Спасибо, курносый, ты просто гений!-
И туча не брызнет еще дождем,
А он во дворе: - Не замерз? Идем!-
И снова: ступени, ступени, ступени...
Пот градом... Перила скользят, как ужи...
На третьем чуть-чуть постоять, отдыхая.
- Алешка, брось ты!
- Сиди, не тужи!.. -
И снова ступени, как рубежи:
Одна - вторая, одна - вторая...
И так не день и не месяц только,
Так годы и годы: не три, не пять,
Трудно даже и сосчитать -
При мне только десять. А после сколько?!
Дружба, как видно, границ не знает,
Все так же упрямо стучат каблуки.
Ступеньки, ступеньки, шаги, шаги...
Одна - вторая, одна - вторая...
Ах, если вдруг сказочная рука
Сложила бы все их разом,
То лестница эта наверняка
Вершиной ушла бы за облака,
Почти не видная глазом.
И там, в космической вышине
(Представьте хоть на немножко),
С трассами спутников наравне
Стоял бы с товарищем на спине
Хороший парень Алешка!
Пускай не дарили ему цветов
И пусть не писали о нем в газете,
Да он и не ждет благодарных слов,
Он просто на помощь прийти готов,
Если плохо тебе на свете.
И если я слышу о дружбе твердой,
О сердце мужественном и скромном,
Я представляю не профиль гордый,
Не парус бедствия в вихре шторма,-
Я просто вижу одно окошко
В узорах пыли или мороза
И рыжеватого, щуплого Лешку,
Простого наладчика с "Красной Розы".."
Учебно-егерский пункт в Мытищах,
В еловой роще, не виден глазу.
И все же долго его не ищут.
Едва лишь спросишь - покажут сразу.
Еще бы! Ведь там не тихие пташки,
Тут место веселое, даже слишком.
Здесь травят собак на косматого мишку
И на лису - глазастого Яшку.
Их кормят и держат отнюдь не зря,
На них тренируют охотничьих псов,
Они, как здесь острят егеря,-
"Учебные шкуры" для их зубов!
Ночь для Яшки всего дороже:
В сарае тихо, покой и жизнь...
Он может вздремнуть, подкрепиться может,
Он знает, что ночью не потревожат,
А солнце встанет - тогда держись!
Егерь лапищей Яшку сгребет
И вынесет на заре из сарая,
Туда, где толпа возбужденно ждет
И рвутся собаки, визжа и лая.
Брошенный в нору, Яшка сжимается.
Слыша, как рядом, у двух ракит,
Лайки, рыча, на медведя кидаются,
А он, сопя, от них отбивается
И только цепью своей гремит.
И все же, все же ему, косолапому,
Полегче. Ведь - силища... Отмахнется...
Яшка в глину уперся лапами
И весь подобрался: сейчас начнется.
И впрямь: уж галдят, окружая нору,
Мужчины и дамы в плащах и шляпах,
Дети при мамах, дети при папах,
А с ними, лисий учуя запах,
Фоксы и таксы - рычащей сворой.
Лихие "охотники" и "охотницы",
Ружья-то в руках не державшие даже,
О песьем дипломе сейчас заботятся,
Орут и азартно зонтами машут.
Интеллигентные вроде люди!
Ну где же облик ваш человечий?
- Поставят "четверку",- слышатся речи,
Если пес лису покалечит.
- А если задушит, "пятерка" будет!
Двадцать собак и хозяев двадцать
Рвутся в азарте и дышат тяжко.
И все они, все они - двадцать и двадцать -
На одного небольшого Яшку!
Собаки? Собаки не виноваты!
Здесь люди... А впрочем, какие люди?!
И Яшка стоит, как стоят солдаты,
Он знает: пощады не жди. Не будет!
Одна за другой вползают собаки,
Одна за другой, одна за другой...
И Яшка катается с ними в драке,
Израненный, вновь встречает атаки
И бьется отчаянно, как герой!
А сверху, через стеклянную крышу,-
Десятки пылающих лиц и глаз,
Как в Древнем Риме, страстями дышат:
- Грызи, Меркурий! Смелее! Фас!
Ну, кажется, все... Доконали вроде!..
И тут звенящий мальчиший крик:
- Не смейте! Хватит! Назад, уроды!-
И хохот: - Видать, сробел ученик!
Егерь Яшкину шею потрогал,
Смыл кровь...- Вроде дышит еще - молодец!
Предшественник твой протянул немного.
Ты дольше послужишь. Живуч, стервец!
День помутневший в овраг сползает.
Небо зажглось светляками ночными,
Они надо всеми равно сияют,
Над добрыми душами и над злыми...
Лишь, может, чуть ласковей смотрят туда,
Где в старом сарае, при егерском доме,
Маленький Яшка спит на соломе,
Весь в шрамах от носа и до хвоста.
Ночь для Яшки всего дороже:
Он может двигаться, есть, дремать,
Он знает, что ночью не потревожат,
А утро придет, не прийти не может,
Но лучше про утро не вспоминать!
Все будет снова - и лай и топот,
И деться некуда - стой! Дерись!
Пока однажды под свист и гогот
Не оборвется Яшкина жизнь.
Сейчас он дремлет, глуша тоску...
Он - зверь. А звери не просят пощады...
Я знаю: браниться нельзя, не надо,
Но тут, хоть режьте меня, не могу!
И тем, кто забыл гуманность людей,
Кричу я, исполненный острой горечи:
- Довольно калечить души детей!
Не смейте мучить животных, сволочи!
Одни называют её "чудачкой"
И пальцем на лоб-за спиной,тайком.
Другие-"принцессою" и "гордячкой".
А третьи просто-"синим чулком".
Птицы и те попарно летают,
Душа стремиться к душе живой.
Ребята подруг из кино провожают,
А эта одна убегает домой.
Зимы и вёсны цепочкой пёстрой
Мчатся,бегут за звеном звено...
Подруги,порой невзрачные просто,
Смотришь,замуж вышли давно.
Вокруг твердят ей:-Пора решаться,
Мужчины не будут ведь ждать,учти!
Недолго и в девах вот так остаться!
Дело-то катиться к тридцати...
Неужто не нравился даже никто?-
Посмотрит мечтательными глазами:
-Нравиться-нравились.Ну и что?-
И удивлённо пожмёт плечами.
Какой же любви она ждёт,какой?
Ей хочется крикнуть:"Любви-звездопада!
Красивой-красивой! Большой-большой!
А если я в жизни не встречу такой,
Тогда мне совсем никакой не надо!"
ГЛАВНАЯ 
