Память детская: оказывается, сын помнит моего близкого друга трехлетней давности. Помнит, куда мы ходили вместе, во что каждый был одет.
- Руслан! Да неужели ты еще Юрку помнишь? Сто лет назад это ж было!
- Как же! Всех маминых женихов нужно запоминать.
- Вот те на! Не буду больше тебя ни с кем знакомить.
- А что в этом такого?
- Ну, представь, появится у меня мужчина, а ты возьмешь и как начнешь ему все рассказывать! Какому мужчине это понравится?
- Да ладно тебе! Он, скорее всего, просто заплачет от жалости: сколько их у тебя ни было, а все равно не смогла...
Близкий друг плачет от жалости. Публика рыдает. Занавес…
Знакомая рассказала. Сдаёт она своё чадо в детский сад. Первый раз и для неё и для него. Идут, по дороге — даются различные указания по поводу подчинения старшим, ни с кем не ругаться, всех слушаться ну и т. д. Приходят, она быстренько отбегает в сторону чтобы полюбезничать с воспитательницей и, возвращаясь к ребенку передаёт его в руки воспитателя. А сама отходит в сторону и смотрит, вытирая скупую слезу. Няня берёт ребенка под руку и подводит к рядам раздевалочных шкафчиков:
— Ну, — говорит, — выбирай себе шкафчик, который больше нравится.
У ребёнка на лице кризис, легкое помешательство, потом бросает тоскливый взгляд на мамку и протягивает ручку к шкафчику "с грушей".
Дальше все обалдели — он залазит в шкафчик, робко прикрывает за собой дверку и говорит:
27 мая исполнилось бы 48 лет СашБашу – Александру Башлачеву – человеку, которому большинство наших рок-мэтров смиренно отдаёт лавры лучшего русского рок-поэта. А такие самоценные личности, как Егор Летов, Борис Гребенщиков и Константин Кинчев прямо говорят о влиянии череповецкого самородка на своё творчество.
И это при том, что СашБаш был довольно странной фигурой в нашей рок-культуре – настолько он был не похож на своих «названных братьев». По манере исполнения он, скорее, тяготел к бардам (особенно к Высоцкому, которого очень любил), его музыка была чрезмерно аскетична, многие (даже длинные) песни укладывались в три, а то и два аккорда. Назвать хоть одну из его песен «хитом» не поворачивается язык, настолько чужды они были всяческой искусственности и излишней «красивости». Все в башлачевском творчестве пахло «почвой», «сыростью», «первородностью».
Родство Башлачева с рок-культурой было чисто духовное и клановое – ведь в 1980-е именно рок был в СССР единственным живым и энергично развивающимся музыкальным течением. Несмотря на то, что СашБаш обожал Гребенщикова, влияние лидера АКВАРИУМА просматривается только в самых ранних песнях. Башлачев очень быстро вышел на свой, совершенно ни на что не похожий творческий путь.
И еще. Александр Башлачев был Поэтом. Чуть ли не первым настоящим большим Поэтом в рок-музыке. Сделать этот смелый вывод позволяет его ответственное и уважительное отношение к Слову – Слову как таковому, а не просто как к одному из компонентов рок-песни. Столь изощренной, филигранной и вместе с тем истинной и могучей поэзии отечественная рок-музыка не знала. Слова в песнях Башлачева сплетаются, перекликаются, каламбурят, одно тянет другое – и при всем этом такая хитрая «конструкция» умудряется звучать цельно и осмысленно.Но самое главное даже не это. Самое главное то, что 24-летнему череповецкому парню удалось буквально за три года ( создать настоящую оригинальную «национальную рок-идею». Идею не в смысле какой-то четкой системы с набором постулатов, а в смысле открытия для отечественной рок-музыки национальной образности, национального духа, национального языка.
"Как-то подруга Башлачева Марина Тимашова сказала: "Саня, я тут слушала твою кассету — и мне стало страшно!". На что тот ответил: "Тебе стало страшно, когда ты услышала, а каково мне? У меня это все время в голове!". (И. Боброва)
«И труд нелеп, и бестолкова праздность,
И с плеч долой все та же голова,
Когда приходит бешеная ясность,
Насилуя притихшие слова».
(А. Башлачев)
Внутренний творческий и психологический кризис совпал с бытовой неустроенностью. Говорят, у Башлачева было несколько попыток суицида. Одна из них удалась. Утром 17 февраля 1988 года, квартируясь у своих знакомых в Ленинграде, он шагнул из окна девятого этажа...
Лет эдак 8 назад поехали с друзьями на шашлыки по случаю моего дня
рождения. Мать слезно просила взять брата ( ибо нечего ему в одно лицо
дома торчать). Брату тогда 12 лет было.
Приехали. Достали водочку. Разложили огурчики, помидорчики, шашлык и
прочую снедь. Брат смотрит на все это великолепие и выдает:
- Ну, допустим, закуска есть. А жрать что будем?
Утро. Как всегда опаздываю на работу. Выбегаю из подъезда, на ходу
застегивая куртку. На скамейке сидит Иван Кузьмич, или как все его
называют - дед Кузя. Ему около восьмидесяти, но ум у него далеко не
старческий.
- Опять спешишь? - спрашивает дед.
- Нет счастья в личной жизни, - отвечаю на ходу, застегнув последнюю пуговицу.
- Это потому, что ты не знаешь что такое счастье, - бросает в спину дед обидный упрек.
Трудно смириться, пропустить мимо ушей, что в свои 49 с хвостиком я не познал счастья. Останавливаюсь, понимая, что теперь без всяких сомнений опоздаю на работу. Но желание уличить деда в его высокомерном заблуждении, сильнее выговора на работе. Что может знать пожилой человек о счастье? Если оно и было у него, то давно все забыто.
- Иван Кузьмич, а вы знаете, что такое счастье? У вас в молодости был крутой Мерс, очаровательная любовница, красавица жена? А может вы были генеральным секретарем партии? Или - крупным научным сотрудником? Может вы вывели и доказали формулу счастья? Расскажите. В чем оно это счастье?
- Я тебе в двух словах, потому как спешишь ты. В двух словах. Коротенько и доходчиво.
Слушай. На работе не думай о спиртном и о праздниках. За праздничным столом не думай о работе. Рядом с женой не думай о любовнице, а с любовницей не думай о ее муже. С милиционером не говори о деньгах, с детьми и соседями – о своих трудностях, потому как первые не поймут, вторые обрадуются. Не давай деньги в долг, не одалживай вечером соль, вечером – не выбрасывай мусор. Зарплату неси в дом, жену не ревнуй, у детей проверяй дневники, собаку иногда выгуливай. А главное, всегда думай, о чем говоришь. Не спеши сказать лишь бы. Ты же знаешь, слово не воробей, вылетит – не поймаешь. А чтобы голова работала хорошо, ешь по утрам кашку.
- И вот когда я буду думать только о жене, не буду думать о водке, с милиционером не буду говорить о деньгах, соседу не одолжу соли, а по утрам буду есть кашу, я стану счастливым человеком? Это и есть твоя формула счастья?
- Вот именно, это моя формула счастья, - радостно отвечает дед, - а свою формулу ты должен найти сам. Вот когда найдешь, тогда и почувствуешь себя счастливым.
- Дед, мне кажется, ты болтаешь лишь бы время убить. Кашка, водка,
милиционер... Зачем ты все это мне говоришь?
- Так, это... Вчера у зубного был. Он мне новую челюсть сделал. Сказал побольше говорить, чтобы я к этой челюсти привык. Вот поговорил c тобой, гляжу, вроде как привык...
С Толькой мы познакомились в интернете на одном тематическом форуме… Он из Питера, я - из Перми, тысячи километров разделяли нас и позже разрывали наши сердца. Вот уж никогда не подумала бы, что такое бывает, если бы это не произошло со мной...
Мы общались каждый день, по Скайпу, по аське, по СМСкам, телефонные звонки... многотысячные счета... Это общение стало смыслом нашей жизни... Всё чаще приходило осознание, что МЫ - родные души, даже день рожденья у нас оказался в один день (с разницей в 7 лет). Позже, он мне говорил, что я стала его подарком-сюрпризом в день его семилетия.
Долго ли, коротко ли, - мы стали мечтать о встрече. Вернее решили, что я к нему приеду погостить на 10 дней… не много не мало - 30 часов на поезде... Маме я сказала, что поехала на экскурсию (ещё бы, мало какая мама отпустит своё чадо неизвестно куда и к кому), я поехала... одна... волновалась, конечно, жутко... одна в поезде, кругом незнакомые люди, ещё и еду к человеку, которого видела только на фотографиях и слышала его голос в телефонной трубке...
В общем, не знаю, как я пережила эту дорогу. Мой поезд прибывал в 6 утра... меня трясло... я ничего не видела, и, чем ближе к Питеру подъезжал поезд, тем мне становилось хуже. Поезд приехал... Ладожский вокзал... раннее утро... Я вышла из вагона с огроменной сумкой... Естественно, никого и ничего не видела...
Навстречу ко мне, уверенным шагом шел молодой человек... уверенно поцеловал меня в щеку, взял сумку и повел за собой... Я - в полном шоке, ничего не понимаю, но, всё таки, в сознании что-то проклёвывается, думаю - как-то не похож, не как на фотографиях, ну, думаю, может фотографию не ту послал, голос другой и т.п. ...Но у меня шок, я же ничего не соображаю... поднимаемся по эскалатору, он меня о чем-то расспрашивает, ...а я думаю... он же мне совсем такой не нравится, к тому же - даже цветы не принес на первую встречу... Он говорит мне, что я изменилась, похорошела, а я как-то с опаской отвечаю, что и ты вроде бы не такой был.
И ВДРУГ ОН МНЕ ГОВОРИТ: "Ну, чего, куда поедем, Кать?"
...пауза…
Я:
- "Катя????" (если что, то я - Алёна) ...глаза мои округляются...
ОН:
- "А ты не Катя????"
...в его глазах мелькает испуг....
Я (сознание начинает потихоньку возвращаться):
- "А ты не Толя?????"
ОН: (подумав и тоже придя в себя):
- Блиииииииин... меня же там девушка ждёт!!!!" ...бросает сумку прямо на эскалаторе и убегает...
У меня шок ещё больше... я, со слезами на глазах, дрожью в руках и смятением в сердце - в незнакомом городе, с огромной сумкой, не знаю как пройти обратно на перрон, кое-как нашла, иду...
Возле моего вагона стоит бедненький такой пусечка, с цветочками, грустненький, растерянный не меньше моего. Ну, я как истинная леди, бросаю сумку, ах ты гад такой меня не встретил (как известно лучший способ защиты – это нападение), он меня целует и остаётся растерянным... Говорит о том, что он тут был с самого прибытия поезда, видел, как выходила девушка похожая на меня, но её встретил мужчина, поцеловал в щеку, и они ушли, и долго не мог понять как я проскользнула мимо него... об этом случае я ему рассказала только через полгода, когда мы уже жили вместе... недавно у нас была годовщина, мы счастливы до безумия, но наша первая встреча останется в наших сердцах НАВСЕГДА!!!
Иногда страшно боюсь старости. Боюсь одиночества, боюсь ощущения и осознания финала и пройденного пути, боюсь тоски. Не так давно видела пару... в новогоднюю ночь. Они медленно шли по ночному даун-тауну, она держала его под руку, с любопытством разглядывая ночные витрины и красочные фойе домов. Он же бережно вел ее, чуть наклонясь в ее сторону, чтобы быть ближе, и иногда показывая рукой на то, что ему казалось наиболее интересным. Мы встретились с ними еще раз в магазине. Где уже было светло, и можно было разглядеть этих двоих путников повнимательнее. Ему было не больше 50 лет. Респектабелен. Уверен в себе. Возможно, неглуп. Вот пожалуй и все, что можно было о нем сказать. Но она... о, она обращала на себя гораздо большее внимание. Она стояла у стеллажа с праздничными фарфоровыми безделушками и бездумно вертела одну из них в руках, улыбаясь себе и всем окружающим одновременно. Она вообще была очень изящна. Похожа на одну из этих заинтересовавших ее статуэток. Тонкая хрупкая фигурка, маленький рост, осанка балерины, да она и вся была похожа на балерину, всю свою жизнь отдавшую танцу - такая у нее была фигура... роскошная грива черных волос, классического кроя дорогое пальто, перчатки, сумочка... Со спины она казалась еще очень молодой. Лет 35, вряд ли 40. Но это только со спины. Лицо же.. ох... Глубокие морщины покрыли это лицо некогда явно красивой женщины. Они преступно спускались тяжелыми складками по щекам, толпились в уголках глаз, нещадно располосовали лоб. Стара. Она была просто стара. Невозможно, отчаянно стара. Какая несправедливость! Она улыбнулась продавцу - и лицо мгновенно превратилось в жуткую гримасу, заставившую невольно податься назад... Я дернулась и только сейчас заметила вновь его.
Он осторожно наклонился к ее плечу и что-то негромко сказал на ухо - обращаясь только к ней и не желая, чтобы их услышали. Она легонько вздрогнула, улыбнулась опять и повернув голову, так же негромко ответила - да, конечно... Он взял из ее рук фигурку, поставил на место, и, бережно взяв за плечи, повел ее к выходу. "Спасибо, сэр... приятного вам вечера... счастливого нового года... обязательно зайдем еще", - раскланивания с хозяином магазина у двери несколько затянулись. Они вышли, нырнули вновь в людской поток, постепенно в нем растворившись. Десятиминутное действо... крохотный кусок чьей-то жизни, невольно прошедший перед глазами. А ты - лишь нечаянный наблюдатель, воровато положивший в свою копилку эпизодов жизни еще один.
Забавно, и я никогда не смогу, наверное, до конца к этому привыкнуть - к тому, насколько глубокие следы наносятся на поверхности души совершенно случайными людьми...
P.S. Самое главное и забыла. Когда-нибудь через много лет, я хочу, чтобы был рядом человек, которому ты просто нужен.
В первых строках моего письма сообщаю, что корова Дуська
перед рождеством в одну ночь заболела и околела. Мы, все в трауре – этаж, какая утрата, столько мяса пропало, а еще пуще горько оттого, что в зиму остались без молока. Чем теперь поросят поить? А сена, сколько пропадет – два зарода наметали. Конечно, продадим, но очень боюсь продешевить. Народ сейчас пошел ушлый – того и гляди, вместе со штанами сожрут, и глазом не моргнут. Ну да ладно, как- нибудь справимся с этим горем.
А еще сообщить хочу, что дров в зиму не хватит, да и угля привезли – кот наплакал. Хоть по миру ходи, щепки собирай. А все оттого, что Прохор, муж мой, а значит и дядька твой, забулдыга и пьяница, во время заготовок пьянствовал, как последний сапожник не просыпаясь. На Спас напился и до святого Николы похмелялся. Ну и это тоже не горе, бывало и хуже – наклейками от бутылок печь топили и не жаловались.
Самое страшное вот что: Прохор, муж мой, а значит и дядька твой, в одно из светлых пробуждений решил усовершенствовать самогонный аппарат с целью резко повысить производительность и качество. Уж больно дух был тяжелый. Пока брага бродила – пол деревни с больной головой ходило, а как гнать начинаем, то сначала очередище – не успеваешь разливать – на ходу подметки рвут. Мужики, народ оголтелый – только подавай – а потом, как
дохлые мухи, валяются где, попадя, где и свиньям совестно находиться, а не то, что валяться. В общем, вся деревня бюлютенила и, вот ведь неблагодарность какая – бранила нас последними словами, от каковых и черти упали б в обморок, если б
услыхали.
И вот, видя такое положение дел, Прохор, муж мой, а значит дядька твой, « идею» на благо народа узрел. В час разобрал, три дня возился и вот ведь змей проклятый, не пил, не похмелился. Собрал, запустил, а на выходе чертовщина, какая то: пока горячее – самогон, а как остынет дистидист, дист…тьфу ты, не выговоришь, ну, в общем, вода буряком воняет и мутит от неё ещё сильнее, чем прежде. С двух деревень «спецов» приглашали – никто ничего понять не может, и все очень сильно животами мучаются и еще пуще меня и Прохора, мужа маво, а значит и дядьку тваво, ругают,
на чем свет стоит. Этого горя я наверно не переживу.
Ведь если б выпил в дни ремонта, и голова светлей, была б, а если б похмелился и вовсе б просветлился, и может и правда, больше выходу было бы. А таперича, не то, что давеча – таперича мы в разорении и в позоре, как в навозе. Нет, этого не пережить!
Как людям в глаза смотреть? Лишились последнего заработка. Вот уж теперь придется по миру ходить, запчасти на новый аппарат просить.
Мой милый Николаша! Если будешь где на свалках, или выставках каких, достань метра два трубки, ну дрожжей пуда три, сахарку пару мешков. Верну натурой, да такой, что слезы будут в сравнении – водой.
Не откажи в моей просьбе, спаси от позора, голода и разорения.
На сем кончаю и прощаюсь, твоя тетка Малаша и Прохор, муж мой, а значит дядька твой.
Р.С. Совсем забыла, вот скляроз, изба наша после Прохорова ремонта сгорела, живем в коровнике на месте Дуськи. Ну да ладно не это не беда.
«…Добрых, человеколюбивых кондукторов общественного транспорта на свете так же мало, как истинных боговдохновенных дирижеров».
Елена Рябова, «Год кондуктора»
Лена смотрела на проплывающий мимо проспект и размышляла. Как всегда – глубоко и сосредоточенно.
– Задняя площадочка, рассчитываемся! – услышала издалека, на свой счет не принимая. Драма, разыгравшаяся между Чайковским и фон Мекк в позапрошлом веке, занимала ее куда больше драм века нынешнего.
– Гражданочка, ваш билетик, – привел в реальность пронзительный голос.
Лена открыла сумочку.
– Пожалуйста, – улыбнулась она, протягивая билет кондуктору. Высокая изящная фигура, длинная шерсть и утонченная интеллигентная морда…
«Удивительно, как он похож на Бонифация – борзого пса нашего редактора…», – подумала Лена.
– Вы что, издеваетесь надо мной?! – в бешенстве вскричал борзой. – Прекратите эти ваши намеки! Сколько же можно?
Лена бросила испуганный взгляд на кондуктора.
– Что вы мне суете?! – продолжал бесноваться борзой. – Это возмутительно!
И тут Лена заметила, что вместо троллейбусного дала кондуктору билет в филармонию.
– Ой, простите, пожалуйста, – спохватилась она. – Понимаете, я в последнее время такая рассеянная. Но я вовсе не хотела вас обидеть!
– Не хотела она! – передразнил кондуктор. – А вам, уважаемая, известно, как я тут вкалываю? Таких как вы, рассеянных, у меня по пятьдесят троллейбусов в день! И все норовят в душу плюнуть!
– Ну, перестаньте сердиться, – примирительно заговорила Лена. – Вот, пожалуйста, деньги за билет. Сдачу можете оставить, – добавила она и тут же об этом пожалела.
– Нет, она точно издевается! – заорал кондуктор в новом приступе бешенства. – Да будет вам известно, кондуктор – уважаймейшая, труднейшая, древнейшая профессия! Вы хоть представляете себе, что я весь день на ногах?!
– Я все понимаю, – Лена почти плакала. – Вы знаете, я в филармонию еду, на Чайковского. Мне рецензию всю ночь писать, а я в Пятую симфонию врубиться не могу, – пожаловалась она зачем-то.
– Врубиться не может! – презрительно фыркнул кондуктор. – Что вы вообще в музыке понимаете?
– Я вообще-то музыкальный критик, – обиделась Лена.
– Ха-ха-ха! – театрально рассмеялся кондуктор. – Да будет вам известно, Пятая – это гимн жизни! – заявил он и неожиданно уселся рядом с Леной.
– Вы ошибаетесь, – она снисходительно улыбнулась. – В основе Пятой симфонии лежит отчаянно мучившая Чайковского мысль о роке, фатуме, постоянно преследующем человека в его порыве к счастью, – заговорила воодушевленно.
– Глупости! – воскликнул кондуктор. – При исполнении Пятой акцент обычно делается на медной группе, но если сместить его на струнную, музыка зазвучит по-новому – величественно воспевая саму жизнь! – морда борзого сделалась вдохновенной. – А если вы вслушаетесь в проникновенное соло фагота – поймете, Чайковский роком повелевал!
– Удивительно! – поразилась Лена. – Вот вы, обычный троллейбусный кондуктор, а разбираетесь в музыке получше меня! – несколько свысока похвалила она борзого. – Вы тонко чувствуете. Часто в концерты ходите?
– Не хожу совсем, – отрезал борзой сухо, возвращая Лене злосчастный билет. – Ваша остановка, гражданочка, – напомнил он и резко поднялся.
– Да, конечно, – сказала Лена, вставая и с удивлением замечая, что кроме нее и кондуктора в троллейбусе никого нет. – Всего доброго, и… спасибо вам...
– Не за что, – ответил борзой, смягчаясь. – Я хоть и вкалываю кондуктором всю свою жизнь, но в душе-то я Сonductor, – сказал он с английским акцентом. – До свиданья.
Придя вечером домой, Лена достала с полки пыльный англо-русский словарь:
«Conductor – контролер, проводник, дирижер».
Ни в ту ночь, ни после рецензий она больше не писала.
ГЛАВНАЯ 
создать настоящую оригинальную «национальную рок-идею». Идею не в смысле какой-то четкой системы с набором постулатов, а в смысле открытия для отечественной рок-музыки национальной образности, национального духа, национального языка.
